Rambler's Top100 Індекс цитування Яндекс.Метрика
Портал интересных статей » Общество » Ну до чего же евреи "умные"!
Ну до чего же евреи "умные"!

(Ума, что у еврея в левой пятке, у других и во всей башке нет!)


Сам себя не похвалишь, кто тебя похвалит?!
Еврейская поговорка

Можете Вы себе представить, чтобы еврей в еврейской газете напечатал рассказ о том, как немец еврея одурачил? Да-да, немца превознёс, а еврея лопухом представил! И чтобы потом евреи этого писателя в течение уже более 100 лет за своего считали?


Не верите? Тогда начну всё по порядку и опираясь на вещественные доказательства.


Один мой хороший знакомый как-то общался по интернету с другим моим хорошим знакомым и при этом высказал одну мысль, которая тому, похоже, очень понравилась и он говорит:


- Молодец! В этой логике - твоя сила. Даже Симон Пуассон до этого не додумался, хоть он и еврей.


Хотя Пуассон известный учёный, моему знакомому подобная похвала из-за последнего словечка больше обидой показалась. Что, евреи – пуп земли!? Но другой мой знакомый, наверное, и сам понял, что комплимент странноватый, и тут же приписал:


«То, что евреи думают о немцах и других, лучше всего выразил Шолом Рабинович (Шолом Алейхем) в рассказе "Немец":


" В одной моей еврейской пятке больше мудрости, чем во всех твоих немецких мозгах"


Думаю, что надо показать обратное...»


Доказывать обратное мой знакомый не собирался, но рассказ попросил прислать. На другой день он его уже и прочитал. Рассказ - ничего особенного. Вся суть его в том, что один еврей стоял на вокзале и увидел вдруг странного пассажира с чемоданами. Еврей, естественно, возмечтал на нём заработать. Убедившись, что это немец, языка не знает и ищет «штанцион», он поначалу пожалел, что у него не заезжий дом. Но тут ему пришла в голову гениальная мысль, что немец-то этого не знает.


«И я обращаюсь к нему отчасти по-еврейски, отчасти по-немецки, а остальное — руками.


— Если угодно, майн герр, пусть господин прикажут нанять извозчика, и я их отвезу в лучшую гостиницу, «штанцион», так сказать, первый сорт!»


Привёз он немца домой, а дом его оказался с клопами, немец страшно ругался, чуть не побил еврея, но потом вдруг подобрел и наутро только улыбался. Каждую ночь он вскакивал, чесался, ругался из-за клопов, а утром только улыбался. Приведённую его другом фразу герой рассказа произнёс в момент перед расчётом за постой. Фраза как фраза, в народных рассказах каждый народ похваляется своими достоинствами и мнит себя лучше других. Не за что тут упрекать Шолома Алейхема. Примерно так он и ответил своему доброму знакомому по интернету.


Прошло время, рассказ, казалось, уже позабытый, вдруг ни с того ни с сего опять ему вспомнился. До него дошло, что рассказа-то он совершенно не понял. Нашёл он его снова и стал перечитывать. Точно, герой рассказа мнит себя умным, но, кажется, сам Шолом Алейхем этого вовсе не считает. Он подробно описывает своего еврея его собственными словами и – смеётся над ним, над его самомнением, над его желанием надуть немца, над его желанием не упустить возможность заработать. Не верите?


Вот и мой добрый знакомый сам себе не захотел верить. Но рассказал мне о своём открытии, и попросил, если можно, сделать рассказ об этом рассказе. А я предлагаю Вам просто-напросто вместе со мной просмотреть по порядку этот рассказ Шолома Алейхема.


Намечается пожива


Итак, цитирую:

«Стою это я однажды на вокзале озабоченный, провожаю почтовый поезд. Третий звонок уже прозвенел, паровоз прогудел, из трубы пар повалил, — гляжу, а на платформе стоит какой-то барин, высокий и тощий, в клетчатых штанах, в высокой шляпе и с множеством чемоданов. Стоит, вытянув шею, и оглядывается как неприкаянный во все стороны. «Этому барину, видать, чего-то требуется», — подумал я и чувствую, будто толкнул меня кто-то сзади: «Подойди, спроси, а вдруг ему что-нибудь нужно?» И только я тронулся с места, он двинулся ко мне навстречу, поднял шляпу и обращается по-немецки, нараспев:


— Гут мо-эн, майн герр! (Добрый день, стало быть, милостивый государь!)


— Пошли вам бог добрый год! — отвечаю я тоже по-немецки, немного по-еврейски, а остальное — руками.»


Герой рассказа только мнит, что знает немецкий. Фраза-то «Пошли вам бог добрый год!» - чисто еврейская, и является пожеланием выгодного, доходного года, а вовсе не «доброго», и говорит он её наверняка на еврейском, но… отчаянно помогая жестикуляцией!


«И спрашиваю, откуда он едет? А он мне: не знаю ли я приличной квартиры, «штанцион» для него?»


То есть, жестикуляция не очень помогла, немец его вопроса не понял.


«— Ну конечно! — говорю. — Почему же мне не знать?


А сам про себя думаю: «Эх, жалость какая, что у меня не заезжий дом. Будь у меня заезжий дом, я бы его пригласил к себе. Славный, видать, немец, можно было бы кое-что заработать...»»


Совершенно ясно, что герой рассказа вовсе не хочет помочь человеку в чужой стране, а только хочет за его счёт поживиться. «Славный» – это тот, кого можно надуть.


«Но тут же мелькает у меня другая мысль: «Дурья голова! На лбу у тебя, что ли, написано, что у тебя не заезжий дом? Пускай тебе кажется, что он — заезжий!» И я обращаюсь к нему отчасти по-еврейски, отчасти по-немецки, а остальное — руками.»


То есть, руками герой рассказа пытается сказать следующее:


«— Если угодно, майн герр, пусть господин прикажут нанять извозчика, и я их отвезу в лучшую гостиницу, «штанцион», так сказать, первый сорт!»


По-видимому, единственное слово, которое понял из этого объяснения немец, это слово «штанцион».


«Услыхав такие речи, немец просиял и говорит, указывая рукой на свой рот:


— Найдется ли у вас что покушать? «Шпайзен»?»


Немец, естественно, тоже объясняется руками. Единственное слово, которое понял герой рассказа, это слово «шпайзен» - еда, кушанье, кушать.


«— Самые лучшие «шпайзен»! — отвечаю я. — Вы, господин немец, получите, бог даст, большое удовольствие, потому что моя супруга, то есть «фрау», замечательный «майстер», ее печение и варение славятся... Ее рыбу мог бы есть сам кайзер, то есть царь Артаксеркс...


— Яволь!— весело говорит немец, и глаза у него при этом сверкают, а лицо светится как солнце.


«Умный немец!» — думаю я и без дальних проволочек нанимаю подводу и привожу его прямо к себе домой».


Становится ясно, что герой рассказа просьбу нанять извозчика немцу растолковать не смог. Сам он, естественно, нанимать извозчика не хотел, но, ввиду полного отсутствия понимания его слов со стороны немца, пришлось рисковать.


Жертва клопов


Пропустив хороший кусок, читаем дальше:


«Вначале, когда немец увидал нашу комнату, он, правда, малость сморщил нос, будто желая сказать: «Могло быть и получше!» Но что может понимать немец-перец-колбаса?»


Похоже, что и герой рассказа понял, что языкового понимания между ними быть не может.


«Принесли самовар, заварили чай, а он достал добрую бутылочку рома, выпил (и меня угостил), и все уладилось.»


Но герой рассказа человек «разговорчивый»:


«После чая завожу с ним разговор (!) о том о сем, что он тут делает? Чем торгует? Может быть, ему нужно купить что-нибудь или продать? Оказывается, что ничего ему не надо. Какие-то машины, говорит он, должны проследовать, — чепуха, прошлогодний снег, — при этом он то и дело заглядывает в печь и поминутно справляется, готова ли пища.


— Вы, — говорю я, — господин немец, видать не дурак покушать?


Но он отвечает что-то ни к селу ни к городу, — понимает разве что-нибудь немчура, когда с ним говорят?»


Разговор не получился, но герой рассказа понял слово «машины». Благо, что оно и по-русски почти также произносится.


«Наконец накрыли на стол, подали ужин — свежий бульон с гренками, отварную курицу с манной крупой, с морковкой, с петрушкой, с... (Моя, если захочет, умеет!)


— Благословение восседающим! — произношу я по-древнееврейски (!!).


Но он — ни полслова в ответ, добрался до курицы, как после доброго поста.


— Благословение восседающим! Кушать не просим! Приятного аппетита! — повторяю я.


Но он с удовольствием хлебает бульон, молчит, даже спасибо не говорит...


«Хамье! — думаю я. — Да еще и обжора порядочный к тому же!»


Всё ясно. Чем признавать своё неумение общаться на немецком, лучше объявить немца хамом и обжорой.


«Словом, поел он, закурил длинную трубку, сидит и улыбается. Вижу, мой немец озирается по сторонам, ищет, видимо, где бы голову приклонить. А глаза у него слипаются, думают о ночлеге.


Я мигнул своей: «Где, мол, мы его положим?» — «Что значит — где? На моей кровати!» И недолго думая, она идет и начинает готовить постель, взбивает подушку как полагается (моя, если захочет, умеет!). Смотрю — немец чем-то недоволен, не нравится ему, видно, что перья летят, крутит носом и начинает чихать на чем свет стоит!


— Растите большой, господин немец! — говорю я ему.


Думаете, он отвечает, говорит спасибо? Какое там! «Грубиян, — думаю я про себя, — и дикарь!»


Наконец, устроились на покой.


«Поначалу, когда легли, слышу, мой немец спит, не сглазить бы, сладко, храпит как-то странно, сопит, как паровоз, свистит и хрипит, как недорезанный бык, и вдруг вскакивает, кряхтит, ойкает, фыркает, почесывается, плюется и ворчит, потом поворачивается на другой бок, опять храпит, сопит, свистит и снова вскакивает со стоном, фыркает, почесывается, плюет и ворчит... И так несколько раз подряд, а потом как спрыгнет с кровати, и я слышу: мой немец швыряет на пол одну подушку за другой и с особенной злостью произносит какие-то странные, непонятные слова: «Цум тойфель! Сакраменто! Доннер-веттер!» Подбегаю к дверям, смотрю в щелочку: мой немец стоит на полу в чем мать родила, скидывает подушки с кровати, плюется и сыплет проклятья на своем языке — спаси господи и помилуй!


— В чем дело, — говорю, — господин немец? — И отворяю дверь.


Тут он как налетит на меня с кулаками, уничтожить хочет... Хватает меня за руку, подводит к окну и показывает, как всего его искусали, потом выгоняет меня и захлопывает дверь.


— Какой-то сумасшедший немец! — говорю я жене. — Чересчур изнеженный! Показалось ему, что его кусают, так он уж из себя выходит!..


— Откуда такое? — удивляется жена. — Ума не приложу! Ведь только на пасху я чистила постель и кровать обливала керосином, — и вдруг клопы...»


Оказывается, герой рассказа не только по-немецки не умеет говорить, но и от клопов в своей квартире не может избавиться. А к ним не все привычны. Рассердил он немца. И вот тут в рассказе происходит поворот, который при первом чтении не так-то и легко заметить.


Как надо обсчитывать постояльцев


Продолжаю цитирование точно там, где прервал:


«Утром я думал, мой немец обозлится и удерет куда-нибудь за тридевять земель... Ничего подобного! Снова: «Гут мо-эн!» Улыбается, пыхтит своей трубочкой»


Дальше идёт продолжение рассказа, которое не сразу и поймёшь.


«За завтраком основательно выпил, меня угостил шнапсом — и все хорошо! А наступила ночь — опять двадцать пять! Вначале храпел, свистел, сопел и хрипел, потом стонал и охал, фыркал и чесался, плевался и ворчал. И вскакивал, и всю постель на пол скидывал, и сердился, и ругался по-своему: «Цум тойфель! Сакраменто! Доннер-веттеррр!» А наутро — опять: «Гут мо-эн!» Снова пыхтел трубкой, улыбался, ел, выпивал и меня угощал...»


Немец по какой-то причине абсолютно не выражает хозяину постоя своего недовольства клопами. Не задумал ли чего?


«Когда пришло время отъезда, немец стал укладывать вещи и попросил меня, чтобы я подал ему счет.


— А что там считаться? — говорю я. — Счет короткий. Причитается с вас, господин немец, ровным счетом четвертной билет...»


Счёт, разумеется, взят с потолка.


«Он уставился на меня, как бы желая сказать: «А? Не понимаю!»


Тогда я объясняю ему по-немецки (!):


— Придется вам, господин немец, раскошелиться и уплатить, стало быть, двадцать пять целкачей, то есть «финф унд цванциг рубль»!


И показываю на пальцах — десять, десять и пять.»
Всё ясно, герой рассказа объясняется «по-немецки» с помощью жестикуляции.


«Думаете, он очень удивился? Ничуть не бывало! Пыхтит своей трубочкой, улыбается и говорит, что хотел бы только знать, за что с него причитается двадцать пять рублей? Берет карандашик, кусок бумаги и просит меня указать подробно...


«Ты, конечно, очень умный немец, — думаю я, — но только у меня ума побольше твоего! Того, что у меня в левой пятке, у тебя и в башке нет!»»


Вот она, та фраза, из-за которой мне пришлось читать этот рассказ. Сама фраза – обычное самомнение, но полюбуйтесь, как наш еврей обосновывает предъявленный счёт:


«— Пишите, будьте любезны, господин немец, — говорю я»


Сам-то он, естественно, писать на немецком не может. А разговор он ведёт руками, но про себя воображает, что говорит на немецком:


«— за квартиру, то есть «штанцион» — за шесть дней по полтора, стало быть девять рублей; шесть раз по два — двенадцать самоваров по полупятиалтынному — девяносто копеек. Шесть раз по десятку без малого яиц по утрам и по десятку вечером — сто двадцать штук…»


Немножко приврал наш друг для ровного счёта, но это только, чтобы со счёту не сбиться. Обратите внимание, какое потрясающее «разнообразие» меню! Не только утром и вечером одно и то же, но и все шесть дней подряд!


« …две копы, по рублю копа — два рубля. Шесть бульонов, шесть кур по пяти пятиалтынных за штуку…»


Наш герой благородно включает в перечень всё, не разбирая, что съел и выпил он сам, а что его постоялец. В конце концов, он честно пытался развлечь немца. Это тоже кое-чего стоит. А если немец ничего не понял из его разговоров – так сам виноват.


Но не отвлекайте Вашего внимания от перечня блюд. Похоже, что и обеды не отличались разнообразием. «Моя, если захочет, умеет!» Не будем придираться из-за мелочей, читаем обоснование счёта дальше:


«…не считая крупы, гренков, петрушки, луку, того-сего и всего прочего, — для ровного счета — шесть рублей. Шесть вечеров — шесть ламп — шестьдесят копеек».


И вот, наконец, мы добрались до венца всего содержания счёта:


«Шнапс вы пили свой — два рубля; чаю-сахару не брали — один рубль, а всего, значит, три рубля. Вина не требовали — рубль, значит — четыре. Пива не было — семьдесят копеек. В общем, выходит рублей пять... Но для ровного счета ставьте пять пятьдесят».


Еврей добавляет в «счёт» оплату за то, чего немец не брал, но ведь мог бы взять?! Причём «за спиртное» он ему начисляет трижды:


«Шнапс вы пили свой — два рубля;
…Вина не требовали — рубль,
…Пива не было — семьдесят копеек.»

Наверное, в этом выражается истинная еврейская натура – никогда не признаваться в том, что соврал или обсчитал. Но, рассказывая, наш герой совершенно не стесняется своей жуликоватости. По-видимому, он рассчитывает на то, что его слушатели – такие же жулики по натуре, как и он сам. Тут нельзя не вспомнить одну «небольшую неувязочку» с обоснованием числа погибших при холокосте. До посещения Папой римским Освенцима число невинно погибших евреев было якобы ровно 6.000.000. В Освенциме их невинных якобы погубили ровно 4.000.000, о чём повествовала и табличка у входа. Папа же римский «по незнанию» молился только за 1.000.000 погибших в Освенциме. (Дэвид Дюк в одной из своих книг на основе английских и советских документов называет 74.000. В это число у него входят и неевреи и умершие от болезней. Причём ни один из казнённых якобы не был отравлен газом.) Папе в значительной мере пошли навстречу, как-никак – папа, причём Римский: после его отъезда на табличке вместо 4.000.000 появилась цифра 1.500.000. Но общее число невинно погибших евреев от этого не уменьшилось до 3-х и даже не до 3,5 миллионов, а по-прежнему остаётся равным 6-и миллионам!... Однажды названную цифру нельзя менять: так ведь можно прослыть и лжецом? Когда надо, евреи умеют не обращать внимания на «мелочи». Сказано 6, значит 6. Ведь и в первую Мировую «погибло» ровно 6 миллионов. И до начала второй Мировой было известно, что погибнет ровно 6 миллионов. И это ещё тогда, когда не было известно, какую территорию займут немцы и удастся ли вообще втянуть их в войну (См. Обмануть всех и надолго нельзя, но снова, снова и снова – можно). Важен принцип, не правда ли?


Если бы немец понял хоть одну фразу из последней цитаты разбираемого нами рассказа, он прибил бы нашего героя на месте. Но так как немец ни слова не понимает, герой рассказа торжественно заключает:


«Ну, господин немец, в общей сложности разве не двадцать пять рублей?..»


В этом месте наш прописной жулик делает торжественную паузу и продолжает:


«Так говорю я ему вполне серьезно, а он, думаете, хоть бы слово сказал? Упаси бог! Пыхтел трубкой, улыбался, достал четвертной и швырнул, как бросают трешку. Потом честь честью распрощался и уехал.


— Что ты скажешь, жена, о таком немце? — говорю я.


— Присылал бы господь таких немцев каждую неделю, — было бы совсем неплохо...»


Благодарность или месть?


И вот здесь начинается самая странная часть рассказа о странном немце.


«Немец уехал. Не прошло и трех дней, приходит ко мне почтальон и приносит письмо, но требует уплатить четырнадцать копеек. За что? Забыли, говорит, марку наклеить. Уплатил четырнадцать копеек, вскрыл конверт, а письмо написано по-немецки, ни слова не понять. Ношусь с этим письмом от одного к другому, — никто по-немецки не читает! Беда! Весь городишко избегал, наконец с трудом отыскал провизора из аптеки, который понимает по-немецки».


Наконец-то наш еврей проболтался, что не понимает по-немецки.


«Прочел он письмо и говорит, что пишет мне какой-то немец, очень благодарит за удобную, спокойную «штанцион», которую он нашел у меня, благодарит нас за гостеприимство и любезность, которые он никогда не забудет... «Ну что ж, думаю, очень приятно. Если ты доволен, меня радует». А жене говорю:


— Как тебе нравится немец? Ничего себе — дурень, не сглазить бы!


— Дай бог каждую неделю таких дурней, было бы совсем неплохо!..»


А «дурень»-то, похоже, был себе на уме?


Читая рассказ в первый раз, мало кто поймёт, что это начало мести за еврейское «гостеприимство». Это можно сказать с уверенностью, в убеждении, что евреи – за сто лет – не поняли, о чём собственно рассказ их любимого Шолома. Если бы поняли, они бы его из могилы выкинули. Но, может быть, некоторые и поняли, как он над ними посмеялся, но всё равно его не выкинули, чтобы и другие (в том числе неевреи) этого не поняли?


Итак, читаем дальше:


«Прошла еще неделя. Прихожу с вокзала, а жена подает мне письмо и говорит, что почтальон велел доплатить двадцать восемь копеек.


— Почему двадцать восемь?


— Так! — отвечает она. — Меньше он брать не хотел. Вскрываю письмо —опять по-немецки. Бегу к своему провизору и прошу его прочесть. Он прочел: тот же самый немец пишет, что он проехал границу и так как сейчас он едет к себе домой, в свой «фатерланд», то благодарит меня за удобную и спокойную «штанцион», за наше гостеприимство и любезность, которых он никогда не забудет!


«Мои бы горести да на твою голову!» — подумал я.»


Наш еврей ещё ничего не понял. Да и удивительно было бы. Месть только началась.


«Прихожу домой, а жена спрашивает:


— Что это за письмо?


— Опять, — говорю, — этот немец! Забыть не может благодеяние, которое мы ему оказали! Сумасшедший немец!


— Посылал бы нам бог каждую неделю таких сумасшедших немцев, — говорит она, — было бы совсем неплохо...»


Конечно, не зная тогдашних цен за стол и постой, трудно понять, сколько шкур они содрали со своего постояльца. Но, похоже, поживились.


«Прошло еще две недели. Приносят мне с почты большое письмо, и почтальон велит доплатить пятьдесят шесть копеек. Я, конечно, не хочу.


— Как угодно! — говорит почтальон и забирает письмо.


А мне досадно. Очень хочется знать, откуда письмо, а вдруг что-нибудь нужное?»


То есть, а вдруг немец собирается ещё раз приехать и его можно ободрать ещё раз? Не упускать же такую возможность!


«Заплатил пятьдесят шесть копеек, вскрыл пакет, взглянул, — снова по-немецки! Иду, конечно, к своему провизору, прошу простить за то, что морочу ему каждый раз голову, но что поделаешь, наказан я богом — не умею читать по-немецки! А тот читает мне целое послание все от того же немца: так как он уже приехал домой, повидался с любимым своим семейством, со своей «фрау» и детьми, то он рассказал им все, что произошло с ним у нас в Деражне, как я его встретил на вокзале, как привез к себе домой и предоставил ему такую удобную и покойную «штанцион»... Так что он очень и очень благодарит нас за наше гостеприимство, за любезность, которые ему не забыть до конца жизни!


— Тьфу ты пропасть! — говорю я и выкладываю все, что на сердце, а жене и рассказывать не хочу о письме, как будто ничего и не было».


Месть кажется всё еще мелочной, но рассказ о странном немце ещё не закончился. Читаем дальше:


«Еще три недели прошло. Получаю с почты повестку на рубль и двенадцать копеек.


— Что еще за рубль двенадцать? — спрашивает жена.


— Понятия не имею!


Прибегаю на почту и начинаю расспрашивать, откуда прибыли рубль двенадцать копеек? А мне отвечают, что не получать, а уплатить я должен рубль двенадцать копеек.


— За что?


— За письмо! — говорят.


— Какое еще письмо? — спрашиваю. — Может быть, от немца?


Не отвечают. Словом, разговоры тут не помогут, уплатил я рубль двенадцать копеек и получил письмо — пакет. Вскрываю — опять от него, от немца! Прихожу к провизору.


— Не обижайтесь, пане, — говорю, — снова несчастье на мою голову —немецкое письмо.


Провизор, тоже дурень немалый, бросает свою работу и снова читает мне послание от того же немца, пропади он пропадом! Что же он пишет? Пишет, что у него сегодня «файертаг», праздник то есть, пришли к нему гости, вся семья собралась, и вот он рассказал им всю историю от начала до конца, как приехал он в маленький городишко Деражню, как остался один на вокзале в чужой стране, не зная языка, и как я его встретил и привез к себе, предоставил ему такую удобную и покойную «штанцион», как радушно мы его приняли, уступили ему лучшую нашу комнату, кормили и поили его и так честно и благородно обошлись с ним... Поэтому он не может отказать себе в удовольствии еще раз поблагодарить нас за наше гостеприимство и добросердечие, которых он не забудет вовек...»


«Сердечная благодарность» немца начинает раздражать нашего героя. Но и нам неумеренное выражение благодарности совершенно непонятно, если не считать её довольно странной местью.


«Пакостник он, однако, этот немец! — подумал я. — Больше я писем получать не стану, будь они хоть с золотом!»


Поклясться то легко! А вдруг и правда придёт благодарность в виде золота?


«Прошел месяц и еще два — нет больше писем, кончено! Я уже начал было забывать о немце. И вдруг получаю со станции железной дороги повестку на посылку, ценную, на двадцать пять рублей.


«Что бы это могло быть?» — ломаю я себе голову, а заодно со мною и жена недоумевает, и оба мы ничего придумать не можем! Мне приходит в голову: есть у меня родственник в Америке... Может быть, это от него подарок, или шифскарта (билет на пароход), или лотерейный билет?.. Не поленился, прихожу на станцию и хочу получить посылку. А мне и говорят, чтобы я изволил заплатить два рубля двадцать четыре копейки, тогда мне отдадут посылку».


Поборы за послания немца растут в геометрической прогрессии. Началось с 14 копеек. Потом взяли 14 х 2 = 28, затем 14 х 2 х 2 = 56, потом 14 х 2 х 2 х 2 = 112, а теперь уже 112 х 2 = 224 (два рубля двадцать четыре копейки). Похоже, что и почтовое ведомство с немцем заодно. Что-то дальше будет?


«Ничего не поделаешь — надо раздобыть два рубля двадцать четыре копейки и заплатить. В общем, получил посылку, славный такой ящичек, хорошо упакован. Прибегаю домой, начинаю распаковывать ящичек, а оттуда выпадает портрет... Посмотрели — ах ты черт тебя побери! Он! Немец с длинной своей шеей, высокой шляпой и с трубкой во рту! К портрету приложено письмецо, по-немецки, конечно, опять все то же, благодарит за «штанцион», за наше гостеприимство и добросердечие, которых он ни в жизнь не забудет... На что способен человек! Сгореть бы ему! Можете себе представить, чего только не пожелали мы ему от всего сердца! Хоть бы половина сбылась, господи милосердный!»


Но благородная месть всё ещё не достигла своего апогея. Немец, похоже, понял нутро нашего героя. Он уверен, что надежда на то, что его благодарность обернётся материальной выгодой, в еврее ещё не умерла. Но и дураком он его тоже не считает. Посмотрите, что придумал «странный» немец:


«Прошло после этого еще несколько месяцев, — кончено, нет больше немца! Слава тебе господи, избавились от напасти, провались он сквозь землю! Я прямо-таки ожил! Думаете, однако, это все? Погодите-ка, еще не конец. Не так давно получаю ночью тeлerpaмму: обязательно и как можно скорее приехать в Одессу к некоему купцу по имени Горгельштейн. Он остановился в гостинице «Виктория», и я ему очень нужен по делу.


— Одесса? Горгельштейн? Гостиница «Виктория»? Дело? Что бы это значило? — обращаюсь я к жене.


А она начала меня торопить, чтобы я сейчас же ехал.


— Мало ли что? А может быть, это и в самом деле что-нибудь очень нужное? Может быть, комиссия? Может быть, насчет хлеба?..


Однако легко сказать — съездить в Одессу! Съездить в Одессу — это расходы! Но если дело требует, то какие могут быть отговорки? Словом, раздобыл несколько рублей, сел в поезд и еду в Одессу. Приехал, начинаю расспрашивать, где находится гостиница «Виктория». Нашел.


— Нет ли у вас, — спрашиваю, — некоего Горгельштейна?


— Есть, — отвечают. — Но в данное время его нет в номере. Придется вам потрудиться и пожаловать в десять часов вечера.


Прихожу в десять вечера — нет Горгельштейна. Смогу застать его в десять часов утра. Прихожу утром: где Горгельштейн? Нет его. Он только что был и очень просил: если придет человек из Деражни, сказать ему, чтобы он пришел либо в три часа дня, либо в десять вечера. Прихожу в три часа дня, прихожу в десять вечера — нет никакого Горгельштейна!


Короче говоря, проторчал я в Одессе шесть дней и шесть ночей…»


Ровно столько, сколько немец промучился с клопами!


«… ел хворобу, не спал и кое-как после долгих мытарств дождался наконец этого Горгельштейна. Человек он, судя по всему, очень порядочный, с красивой черной бородой. Очень хорошо меня принял, попросил присесть.


— Это вы, — обращается он ко мне наполовину по-еврейски, наполовину по-немецки, — тот самый человек из Деражни?


— Это я, — отвечаю, — человек из Деражни. А в чем дело?


— У вас в прошлом году останавливался один немец?


— У меня. А что такое?


— Ничего. Этот немец — мой компаньон по машинам. Я получил от него письмо из Лондона. Он пишет, чтобы я, когда вы будете у меня в Одессе, обязательно передал вам от него сердечный привет и поблагодарил вас за удобную и спокойную «штанцион», которую он имел у вас, за ваше гостеприимство и сердечность, за честное и благородное обхождение, которого он никогда, никогда не забудет!»


Как будто всё это нельзя было сказать в той-же, полученной нашим евреем телеграмме! Но тогда это не причинило бы еврею никаких хлопот и не было бы местью!


Затем в тексте следует целая строчка из точек.


«. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .»

Многоточия, по-видимому, означают, что прошло какое-то время, а возможно, что и имели место некоторые, столь же неприятные и разорительные события. Но после этого многоточия следует вот какой текст:


«Вот несчастье на мою голову! Думаю после праздников, если все будет благополучно, перебраться куда-нибудь из Деражни, удрать куда глаза глядят, ко всем дьяволам, лишь бы избавиться от этого треклятого немца, провались он в тартарары!!»


Вот он и апогей! Чтобы избавиться от «благодарности» немца, нашему еврею надо найти новое место жительства и никому не сообщать ни своего будущего адреса, ни прежнего! Переехать – почти то же самое, что погореть! Погорел на этом деле наш еврей. Но, похоже, так и не понял, что немец вовсе не от чистого сердца его так настойчиво благодарил?


Ну, каков Шолом Алейхем! Так просто и скромно назвал свой рассказ: «Немец»! Конечно, назови он рассказ «Как немец посмеялся над евреем», его бы не только в еврейской газете (рассказ впервые напечатан в еженедельнике "Юдише фолкс-цайтунг" («Еврейская народная газета»), Варшава, 1902), но и нигде не напечатали. Он-то знал лучше других, что в издательствах сидят одни евреи. Но, похоже, не слишком умные?...


В общем, если евреи теперь выкинут Шолома Алейхема из могилы, кто услышит об этом – сообщите мне первому!


(3.00)
Просмотров: 643

Имя:

Мейл:

Комментарий:

Код: Включите эту картинку для отображения кода безопасностиобновить код

© Портал интересных статей, 2007-2017.Правила перепечатки Разработка сайта — «MaxVoloshin.com»
Система Orphus