Rambler's Top100 Індекс цитування Яндекс.Метрика
Портал интересных статей » Это интересно » Мистические тайны Гурджиева. Часть V: Гурджиев и Императорское Географическое Общество. Начало
Мистические тайны Гурджиева. Часть V: Гурджиев и Императорское Географическое Общество. Начало
Посвящается 100-летию Великой Октябрьской социалистической революции






«Вечером, когда, сделав свои визиты, мадам вернулась домой, всё на «конспиративной даче» было как всегда: чисто, чинно, никаких следов безобразной оргии, которую мы с «волчицей» учинили днём. Даша, скромная, гладко причёсанная, с потупленным взором, в белом, тщательно отглаженном переднике тихо ходила по комнатам, преданно поглядывая на хозяйку, готовая тут же исполнить любой её приказ. И только я, украдкой вглядываясь в лицо горничной, видел в нём на мгновение прорывавшееся наружу, хотя и тщательно скрываемое, тёмное торжество, которое словами можно было бы, наверно, выразить так: «Я унизила тебя! Унизила!.. О! Если бы я могла убить тебя!..»

Я же, глядя на Дашу, вопреки здравому смыслу, вопреки всему, твердил про себя: «Приди, приди и сегодня ночью! Умоляю — приди!..» Она пришла. И этот сладостный ад — или рай? — продолжался до 12 мая 1901 года. Моя устоявшаяся жизнь в Куоккала рухнула в то майское утро мгновенно.

У ворот «конспиративной дачи» остановился знакомый экипаж, и из него вышли Глеб Бокий, Крот, то есть Викентий Павлович Захаревский, и... Иосиф Джугашвили, товарищ Коба. Через несколько минут мы, все четверо, уже были в моей «каминной комнате», к которой я привык и полюбил её, потому что... Вы понимаете почему.

— Покидаешь сей гостеприимный дом сегодня, ближе к вечеру,— сказал Бокий.— Вместе с нами.

— Что за спешка? — удивился я.

— Твой отъезд в Москву через два дня, билет уже куплен. А шестнадцатого мая ты садишься в литерный вагон транссибирского экспресса и отправляешься в Читу, билет заказали московские товарищи. Впрочем, ты получишь все подробные инструкции.— Маленький вождь повернулся к Иосифу: — Так, Коба?

— Так.— «Тот, который...» пристально посмотрел на меня.— Мы, Георгий, всё подготовили. Остается придумать некое убедительное разъяснение для доктора Бадмаева вот к этому документу.— И Коба, вынув из новенького кожаного портфеля о двух замках голубоватый плотный лист глянцевой бумаги, протянул его мне.— Читай внимательно, вникая в каждое слово.

После слова «так» он заговорил на грузинском языке, и по нахмуренному лицу Глеба Бокия я видел, что ему это не нравится. ( Тогда они, в смысле партийной иерархии, были равны, или даже Бокий был выше Иосифа Джугашвили рангом. ). Товарищ Коба видел это, но продолжал, по – моему демонстративно, говорить на непонятном для Глеба и Крота языке. Впрочем, может быть, Бокий понимал по – грузински – ведь он тифлисец.

Наверху в центре листа красовался золочёный герб государства Российского с двуглавым орлом, хищно смотревшим своими горбоклювыми головами на восток и на запад, и под ним большими буквами, тоже с позолотой по бокам, значилось: «ИMПЕРАТОPCКОE
ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО». И дальше шёл такой текст:

«Генералу в отставке, действительному статскому советнику господину Бадмаеву П. А.

Ваше превосходительство, глубокоуважаемый Пётр Александрович!

Имеем честь обратиться к Вам с нижеследующим предложением и одновременно ходатайством, ратуя за процветание российской науки и культуры как в её столицах, так и на самых дальних окраинах империи.
Нам известна Ваша многогранная плодотворная деятельность, подвижничество в области экономики и культуры на восточных границах России, в частности на тех, что разделяют нас с Китаем и Монголией. Просвещение некогда диких инородцев, населяющих восточные области государства Российского, приобщение их — при полном уважении национальной самобытности и обычаев — к христианским истинам является великой миссией России.
Наше Географическое Общество совершило несколько экспедиций как в восточные области империи, так и в Китай ( с попыткой, увы, пока неудачной, проникнуть в Тибет ) и Монголию — археологического, топографического, культурного и т. д. характера. В результате у нас скопилось немало ценных экспонатов в названных отраслях знаний тех восточных народов, с которыми встречались во время своих исследований и экспедиции. Все эти экспонаты, хранящиеся пока в подвалах и запасниках нашего Общества, могли бы занять достойное место в некоем Музее восточной культуры, назовём его пока так. Не сомневаемся, что и Ваши экспедиции и миссии в этом отношении возвращались из Китая и Монголии не с пустыми руками.
Для хранения всех этих экспонатов мы предлагаем Вам, глубокоуважаемый Пётр Александрович, под Вашим патронажем открыть такой Музей восточной культуры в каком-либо восточном городе Российской империи, по Вашему выбору, будь то Иркутск, Чита, Красноярск или Верхнеудинск. Коли Вы соблаговолите принять сиё предложение, мы готовы безвозмездно передать имеющиеся у нас экспонаты в будущий музей.
Теперь о ходатайстве, упомянутом в начале письма.
Мы убеждены, что своеобразным центром Музея восточной культуры, его жемчужиной, если угодно, мог бы стать один экспонат, которого у нас пока нет — его предстоит добыть и найти, нам известно, где он находится.
История, вкратце, заключается в следующем. Группа молодых исследователей, состоящая из студентов последних курсов Петербургского университета, несколько лет под руководством Императорского Географического Общества в российских архивах, книгохранилищах и в архивах ряда восточных стран занималась интереснейшими изысканиями. Вам наверняка известна легенда о троне Чингисхана, который, согласно древним сказаниям, сохранился до сих пор и некими силами, может быть внеземного происхождения, укрыт где-то в горах, по разным версиям — на Алтае, в Тибете, на Памире, в Гималаях.
Наши молодые исследователи задались, согласитесь, потрясающей по своей дерзости целью: установить, есть ли под всеми легендами о троне Чингисхана историческая реальность? То есть существует ли трон на самом деле?
Но самое невероятное заключается в том, что они нашли документы, свидетельства и проч., подтверждающие факт действительного существования трона Чингисхана! Более того: обнаружена карта с маршрутом к месту в горах — а это Тибет,— где спрятан трон Вашего знаменитого предка. И студенты-исследователи готовы предпринять туда экспедицию, их не страшат никакие трудности. Мы убеждены, что, будь такая экспедиция предпринята, она непременно увенчается успехом. Во-первых, достаточно убедительны документы, о которых мы упомянули, и логика их толкования нашими исследователями. Во-вторых, что немаловажно, молодые энтузиасты, которые преданы своей идее, свято верят в неё, и найти трон Чингисхана — смысл их жизни.

Другими словами, есть люди, готовые не пожалеть живота своего для достижения поставленной цели: увидеть трон Чингисхана в Музее восточной культуры как его основу, вокруг которой собирается всё остальное.
Но всё, глубокоуважаемый Пётр Александрович, упирается в средства. Вы наверняка понимаете, что подобная далёкая, трудная и опасная экспедиция требует значительных, если не сказать, огромных финансовых затрат. Увы, бюджет нашего Общества более чем скромен, и мы, в значительной степени, существуем на пожертвования и дарения меценатов, включая и царствующих особ, но постоянное государственное содержание мизерно, со всеми вытекающими из этого последствиями.
Не решитесь ли Вы профинансировать задумываемую экспедицию? Если Ваше решение окажется положительным, соблаговолите сообщить об этом нам, а на все интересующие Вас вопросы ответит податель сего письма Болотов Арсений Николаевич, студент-географ, находящийся сейчас в академическом отпуске перед дипломной работой. Он руководил группой молодых исследователей, обнаруживших след трона Чингисхана, и он возглавит экспедицию, если она состоится.
Хотелось бы надеяться на Ваше положительное решение — ко всеобщему удовлетворению и во славу России, нашего любезного отечества.

Председатель Совета Императорского
Географического Общества — И. В. Селиванов, академик.
Учёный секретарь — Л. Н. Дегало, профессор.
3. V. 1901 года, Санкт-Петербург»


Во время чтения этого документа меня охватили возмущение и протест: «Тот, который...» всё рассказал и Бокию, и Кроту о карте... Как он посмел?!. Однако, читая письмо к доктору Бадмаеву, я ощущал на себе взгляд Иосифа— взгляд успокаивающий; физически он воспринимался как тепло или поток солнечных лучей, попавших на лицо. Наконец я положил на стол пространное послание Географического общества и спросил:

— Эти подписи... ну... и само письмо — мистификация?
Бокий и Крот промолчали. Товарищ Коба, усмехнувшись и продолжая успокаивать меня взглядом, сказал:

— Почти. Но бланк подлинный.

— Погодите! — Я даже вскочил со стула и несколько раз прошёлся по комнате из угла в угол.— Я вручаю письмо доктору Бадмаеву, он благоволит сообщить своё решение, то есть связывается с академиком Селивановым или с этим, как его, с учёным секретарём...

— Не свяжется,— перебил меня Бокий.— Вся почта от Бадмаева в Географическое общество, если она будет, попадёт к нам. Тут всё проработано до мелочей. У нашего Крота там обширные и надёжные связи.

— А если Бадмаев появится в Петербурге,— на этот раз перебил я,— собственной персоной?

— Не появится.— Бокий усмехнулся.— Минимум год он будет в своём лагере под Читой и в поездках по Китаю и Монголии. Он там, в бурятских степях, увяз в своих делах по самые уши. Кроме того, Пётр Александрович человек самолюбивый, самостоятельный — важные решения принимает сам. И если решит субсидировать экспедицию, никакие советы и консультации Географического Общества ему не нужны. Лишь бы он клюнул на трон своего свирепого предка. И тут, господин Болотов, многое, если не всё, будет зависеть от того, как пройдёт ваша личная встреча с этим тибетским лекарем.

— В письме пришлось сочинить...— «Тот, который...» заговорил по-русски с чудовищным акцентом,— ...придумать про карту. Убедительно! Верно, Глеб?

— Пожалуй,— согласился тот.

А я еле сдержал вздох облегчения: «Нет, про подлинную карту в Тибет, которая сейчас зашита в подкладке моего пальто, ни Глеб, ни Крот не знают».

— До Москвы,— сказал мне Иосиф,— поедем вместе. Мы тут кое-что с товарищами придумали... Как использовать карту, которая якобы составлена твоей группой молодых учёных.— Он засмеялся.— Молодых, да ранних. Сядем с тобой в купе, закажем хорошего вина и всё окончательно обмозгуем.

— Пойду распоряжусь насчёт обеда,— сказал Бокий, насупленный и недовольный: я окончательно понял, что он терпеть не может, когда Иосиф переходит в разговоре со мной на грузинский язык. – И ты, Арсений, собирайся – часа через два отъезжаем.

- Или через три, - добавил по грузински Иосиф, хитро подмигнув мне.

Глеб вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью.

- Чего нервничает? – По лицу Джугашвили блуждала довольная ухмылка. – Для него грузинский – второй родной язык. Всё понимает, а злится!

- Может быть, Глеб хочет, - сказал я, - чтобы всем было понятно, о чём именно мы говорим.

И я взглянул на Крота, сидевшего на корточках у камина, в котором догорали чёрные поленья. Не знаю, какими дровами у мадам Миллер топили в тот день камин, но поленья были чёрными, пожалуй, тёмно-коричневыми и горели без всякого потрескивания. «Тот, который...» проследил за моим взглядом, и вдруг лицо его напряглось, застыло, он прикрыл глаза, и у меня создалось впечатление, что Джугашвили не хочет, чтобы я видел их. Он молчал, будто не услышал меня.

А я испытал чувство беспокойства, тревоги. Нет, не так... Во мне уже давно возникло нечто: дискомфорт, душевное неудобство. Это чувство появилось — или усилилось,— когда я, сначала невольно, бросил взгляд на Викентия Павловича Захаревского; потом, ещё во время чтения письма от Географического Общества, желание посмотреть на него возникало всё чаше, будто мне кто-то нашёптывал, приказывал: «Посмотри, посмотри на него!»

Крот же абсолютно и полностью «отсутствовал»»: он за всё время, пока наш разговор крутился вокруг письма, ничего не сказал, ни единой фразы, не изменил довольно неудобной позы — сидеть на корточках! — у камина. Было полное впечатление, что человек вроде бы находится в комнате и в то же время его здесь вовсе нет... Поглядывая на Викентия Павловича, я всё больше испытывал чувство страха. Я просто не узнавал его... Да, это, безусловно, был тот самый господин, который блестяще выступил на конспиративной квартире в Петербурге, и в то же время это был явно не он...
Крот сидел ко мне вполоборота, и я хорошо видел половину его лица. Оно мне казалось неестественно бледным ( никакого румянца на щеках! ), дряблым, в ровных, правильных, что ли, морщинах — за прошедшие два месяца господин Захаревский, если это был он, катастрофически состарился. И три обстоятельства чрезвычайно удивили меня. Во-первых, поза, в которой Крот сидел у камина; было в ней что-то знакомое! И новое лицо Викентия Павловича я уже где-то видел: бледность, высокий лоб, неестественные, будто вылепленные скульптором, ровные, «красивые» морщины... Ещё немного, и я вспомню!.. Нет... Память отказывалась прийти мне на помощь, но необходимое воспоминание было где-то рядом, ещё один шаг... Но я был не в силах его сделать. Во-вторых, Крот сидел совсем рядом с жарким камином, и я видел — он не ощущает тепла живого огня. В-третьих... был момент: большая навозная муха, ожившая под лучами майского солнца, неведомо как появилась в комнате и с громким жужжанием начала летать под потолком, и на неё невольно все, кроме Викентия Павловича, обратили внимание; и тут муха очутилась на лице Крота, она неторопливо, останавливаясь, ползла от уха по щеке к уголкам рта. Помню, я подумал: «Это же невероятно щекотно!» А Крот никак не отреагировал на путешествие мухи по своему лицу. Он ничего не чувствовал. Да кто же это сидит перед камином?.. Мне бы тогда додумать всё до конца, попытаться вспомнить, проанализировать...

Пришёл Бокий, сказал:

- Обед скоро. Нас позовут.

Ещё минут пятнадцать мы – я, «Тот который…» и Глеб – болтали, так, ни о чём, о пустяках. В дверь деликатно трижды постучали.

— Входите! — сказал я, и сердце моё упало; сейчас в комнате появится Даша. Неужели уже никогда...

Но в открытой двери стояла Анна Карловна, чопорная, подтянутая, аккуратная.

— Прошу к столу, господа!

В гостиной гороховый суп со свининой разливала по тарелкам сама хозяйка «конспиративной дачи». Затем она принесла из кухни большую сковородку с жареной стерлядью и сказала:

— Один момент! Я подам гарнир: картофельное пюре на молоке, с морковью.

— Позвольте мне помочь вам! — Я уже поднялся со стула.

— Нет, нет, Арсений Николаевич! — категорически запротестовала мадам.

И скоро на столе появилась белая эмалированная кастрюля с горячим пюре. Анна Карловна начала раскладывать рыбу и гарнир по фарфоровым тарелкам из старинного, наверно, фамильного сервиза — в центре каждой был изображён средневековый готический замок, копия какого-нибудь рыцарского родового гнезда в Пруссии или Саксонии. На языке у меня вертелся вопрос, но я молчал.

За меня его задал Бокий:

— А где же наша несравненная Даша?

Мадам подняла глаза от тарелки, внимательно посмотрела на Глеба.

— Я отпустила её на три дня к старшей сестре в Выборг. Она давно просилась. Вы хотели видеть горничную, Глеб Иванович, по какому-нибудь делу?

— Господь с вами, Анна Карловна! Какое у меня может быть дело к вашей горничной? Просто... Непривычно как-то... Вы подаёте блюда...

— Полно! – перебила мадам, явно смягчившись. Если нужно, я всё могу делать по дому.

— Браво! — это сказал «Тот, который...», трижды хлопнув в ладони.

А Крот, заметил я, ест всё подряд — много, но без всякого аппетита, как-то автоматически. Дальше обед опять проходил в молчании. Невероятная тяжесть навалилась на меня. Ведь сейчас что – то происходит в этом доме, я причастен к происходящему и ничего не могу поделать, понять.

«Скорее бы уехать!..» И примерно через час мой нехитрый скарб был погружен в экипаж. Хозяйка дачи вышла нас проводить в неизменной норковой накидке без рукавов.

— Поехали! — нетерпеливо сказал Иосиф.

На прощание я поцеловал Анне Карловне руку ( светским манерам я немного обучился у Владимира Станиславовича Богачевского ). Мадам перекрестила меня:

— Храни вас Бог, Арсений Николаевич!

19 мая 1901 года

Я вышел из литерного вагона транссибирского экспресса на дощатый перрон вокзала Читы. Было раннее утро, солнце только встало. К весеннему свежему воздуху примешивался едкий запах паровозной топки. Я стоял возле своего сундука, озираясь по сторонам. Вокруг меня двигалась, перекликаясь, пёстрая толпа: сновали носильщики с блестящими медными бляхами на груди; я увидел нескольких городовых, внимательно всматривавшихся в лица спешивших мимо них людей.

«Или ищут кого-то? — без всякого страха и беспокойства подумал я: с документами у меня было всё в порядке.— Итак, база господина Бадмаева в Чите. Но точного адреса нет. Впрочем, он наверняка тут фигура известная. Спрошу-ка у городового». И я уже было направился к пожилому блюстителю порядка, но тут на моё плечо легла рука.

— Господин Болотов?

Передо мной стоял молодой человек, наверно, мой ровесник, бурят или монгол, но одетый по-европейски: чёрный костюм-тройка, белая рубашка со стоячим воротничком, тёмно-коричневый галстук, модные ботинки-мокасины без шнурков, лёгкий летний плащ нараспашку; туалет завершала светлая шляпа-канотье. Лицо утончённое, интеллигентное.

— Да, это я.

— Здравствуйте, Арсений Николаевич. Я от господина Бадмаева...

— Но каким образом? — изумился я.

— Мы получили телеграмму от Императорского Географического Общества.— ( «Лихо действуют товарищи Коба, Крот, Глеб и, возможно, другие»,— успел подумать я. ) — Пётр Александрович с нетерпением ждёт вас.

— А вы...

— Разрешите представиться: Иван Жигмутов. Иван Петрович, если угодно. Да, имя и отчество у меня русские, я крещён в православной вере, и мой крёстный отец — Пётр Александрович. У господина Бадмаева я работаю секретарём. Или, точнее, одним из секретарей. Однако что же мы стоим? — Иван Жигмутов сделал знак носильщику.

Скоро мы уже ехали в небольшом открытом экипаже. Город мне не понравился — пыльный, грязный, почти без зелени, в основном одноэтажный; преобладали деревянные дома, и окна многих из них были закрыты ставнями; люди ещё спали. Дорога ухабистая, экипаж мотало из стороны в сторону, иногда за нами бежали собаки, то в одиночку, то стаями, и оглушительно и одновременно испуганно лаяли. Впрочем, может быть, мы ехали окраинами города, и центра Читы я не видел.

— И где же располагается «Торговый дом» господина Бадмаева? — спросил я.

— Мы почти приехали,— ответил Иван Петрович Жигмутов.— Это уже за городом, версты три. Вот сейчас повернем налево...

Впереди возникла пологая сопка, близ которой заканчивалась улица: одноэтажные деревянные домики по её сторонам, как бы испугавшись чего-то, сгрудились, и город кончился. Дорога действительно вильнула влево, начала огибать сопку, впереди простиралась слегка холмистая степь, и я невольно ахнул от восторга: ковёр изумрудной травы покрывал её, в нём синими россыпями блестели под солнцем, поднявшимся уже достаточно высоко, низкорослые цветы; майская степь Забайкалья была в росе и сияла всеми цветами радуги.

— Согласитесь,— сказал мой сопровождающий,— красота! — Голос его звучал взволнованно'.

— Божественная красота,— согласился я.
Дорога расширилась. Вернее, параллельно той, по которой мы ехали, по обе стороны пролегало ещё несколько дорог, более широких, выбитых, наверно, копытами овец и коров.

— Здесь гонят скот,— пояснил секретарь Бадмаева. – Пётр Александрович приказал и отары овец, и стада коров, и верблюдов прогонять по узкому пространству, чтобы не вытаптывать напрасно степь.

И, как бы в подтверждение слов господина Жигмутова, впереди я увидел большую отару овец, вытянувшуюся серой лентой, повторяющей изгибы нашей дороги; с обеих сторон шли пастухи, бежали крупные собаки-погонщики. Мы ехали мимо, сопровождаемые испуганным блеянием овец, злобным лаем собак; погонщики еле сдерживали отару: овцы, испугавшись чужаков, норовили умчаться в степь. Наконец отара осталась позади, а перед нами в изумрудной степи, блестевшей под солнцем, опять возникла сопка, и мы обогнули её. Дорога незаметно, но неуклонно поднималась, и передо мной внезапно возникла совершенно невероятная картина.

Иван Петрович остановил экипаж, и мы спешились.

— Вот, полюбуйтесь,— сказал господин Жигмутов.— Хозяйство Петра Александровича.

Большое, огромное даже, пространство степи было огорожено высоким забором из переплетённых веток, они почти стлались по земле; то и дело торчали высокие жерди. Такой ограды мне ещё не доводилось видеть. Внутри, за забором, творилось нечто невообразимое — вселенское столпотворение: двигались повозки, люди; в одних загонах, огороженных невысокими заборами, толпились овцы, в других — коровы, в третьих, замерев, величаво стояли верблюды. Всё двигалось, кишело, перекликалось голосами; стучали топоры, скрипели колёса повозок. Возле огромного, крытого плоской деревянной крышей склада загружался какими-то товарами караван — вереница двухколёсных телег, запряжённых низкорослыми лошадьми; к телегам с мешками на согнутых спинах спешили грузчики. Тут и там велось какое-то строительство, и уже снимали леса с деревянной православной церкви — в лучах солнца на её маковке блестел позолоченный крест Господен.

Весь этот живописный хаос, казалось, излучал могучую животворящую энергию. Два или три каменных дома были уже построены, и образовалось какое-то подобие улицы; напротив них и поодаль стояли добротные дома из свежего теса с неразличимыми на расстоянии вывесками на дверях — явно купеческие лавки, и эта на глазах рождавшаяся улица воспринималась как некое организующее начало, как стержень всего, что творилось вокруг.

— Видите вон тот двухэтажный кирпичный дом — с верандой о четырёх колоннах? — спросил Иван Петрович — Апартаменты нашего хозяина. Наверху — жилые помещения, внизу контора.— Секретарь Бадмаева взглянул на часы.— Четверть восьмого. Однако поспешим! Пётр Александрович уже пятнадцать минут находится в своём кабинете и ждёт нас.

Мы вернулись в экипаж и скоро въехали в распахнутые ворота, над которыми красовалась большая вывеска, искусно написанная чёрной и золотой красками: «Торговый дом П. А. Бадмаева и К°».

— Вы могли бы, Арсений Николаевич, конечно, остановиться в Чите, в центре города, имеются у нас две-три вполне приличных гостиницы, но каждый раз ездить туда-сюда неудобно. Тут есть свой дом для почётных приезжих гостей. Думаю, разочарованы не будете.

— Конечно, конечно! – перебил я. – Меня устроит любое жильё.

— И прекрасно! — обрадовался господин Жигмутов; он мне нравился всё больше.— Вот мы и на месте!

Экипаж остановился у кирпичного дома с белыми колоннами и округлой просторной верандой. Сердце моё заколотилось от волнения ( тогда я ещё не умел управлять своими эмоциями ).

Не помню, как мы прошли по коридору мимо нескольких дверей; кто-то с нами здоровался, я машинально отвечал; взад и вперёд сновали люди; я чувствовал на себе любопытствующие взгляды.

— Прошу сюда, господин Болотов.

Иван Петрович распахнул передо мной дверь. Небольшое опрятное помещение, в нём несколько письменных столов, на одном — пишущая машинка «Ундервуд», два телефонных аппарата. Со мной поздоровался молодой человек, русский, в очках, с бородкой клинышком, в сером аккуратном костюме.

— Рад познакомиться, господин Болотов. Позвольте представиться: Александр Яковлевич Козельский, секретарь Петра Александровича. Он вас ждёт. Будьте любезны, вот в эту дверь.

И я очутился в кабинете главы «Торгового дома П. А. Бадмаева и К°», доктора тибетской медицины... Сам кабинет я рассмотрел потом. В центре просторного помещения ( в окна лился ровный солнечный свет ) стоял крупный приземистый человек в светло-сером костюме; ворот рубашки украшала чёрная лента-галстук. Могучий череп, короткая стрижка, редкие светлые волосы ( вначале мне показалось, что Пётр Александрович Бадмаев просто лысый ), высокий лоб с двумя глубокими морщинами, монгольские скулы, прямой, резко расширяющийся к ноздрям нос, седые усы, концы которых сливаются с аккуратной густой, тоже седой бородой, подстриженной небольшой «лопаткой». Но главное — глаза... Под короткими негустыми бровями — жгучие, молодые, притягивающие карие глаза, полные мысли, напряжения, страсти. Я осознавал: этот человек видит меня насквозь. Нет, опять не точно. Он видит во мне, внутри меня то, что хочет сейчас видеть.

И первое, что я услышал от господина Бадмаева, были слова:

— Арсений Николаевич, вас беспокоит боль в желудке?

Я был ошеломлен! Ещё с ночи, в поезде, я почувствовал режущую боль в животе, проснувшись от неё. Потом всё вроде бы прошло, и я опять заснул. Однако с утра эта боль, от которой мутило в глазах, высыхало во рту, то появлялась, то отступала.

— Да,— сказал я.— Всё это началось...

— Вчера вечером или ночью? — перебил Бадмаев.

— Именно так.

Подойдя ко мне вплотную, Пётр Александрович сказал, и в голосе его слышалось вежливое повеление:

— Дайте мне вашу руку.
Я молча повиновался. Ладонь Бадмаева была горячей и сухой. С минуту он щупал мой пульс.

— А теперь покажите язык. Так... Понятно. Сейчас мы всё решим с вашим желудком.— По-русски он говорил с лёгким акцентом, но совершенно правильно.— Думаю, небольшое отравление. В дороге, в поезде это вполне возможно. Проходите, сударь, к столу, располагайтесь в кресле.

И я очутился в кресле у большого письменного стола, аскетически пустого — только чернильный прибор из светло-коричневого мрамора с чёрными прожилками, телефонный аппарат, несколько листов чистой глянцевой бумаги. На стене над письменным столом висела большая, подробная географическая карта: вся зауральская Восточная Россия, Китай, Тибет, Монголия, Корея, Япония. Во многих местах на территории этих стран ( кроме Японии ) были кнопками прикреплены красные треугольники; больше всего их сосредоточилось в Китае и Тибете.

Вся глухая стена напротив окон была поделена на две части: ближе к письменному столу стоял огромный книжный шкаф-стеллаж до самого потолка, и все его полки были уставлены книгами, дальше — широкий большой диван, на котором могли свободно разместиться человек пять-шесть, и опять стеллаж, до самой входной двери, но полки его были заполнены уже колбами самых разных размеров, тёмными бутылками, пузырьками, ящичками с номерами, какими-то медицинскими инструментами. Возле этого стеллажа стоял небольшой стол, на котором моё внимание привлекли старинные весы с двумя медными чашами для гирек. Возле этого стола и колдовал хозяин кабинета, что-то взвешивал — в ход шли крохотные гирьки,— потом смешивал в чаше, капал туда из разных пузырьков. Между окон и у стен стояли ещё несколько кресел, таких же, как то, в котором сидел я: широких, удобных, обтянутых тонкой светло-коричневой кожей ( помню, тогда я подумал, что это любимый цвет хозяина кабинета ).

Пётр Александрович вернулся ко мне с маленьким гранёным стаканом, наполненным тёмной, на вид густой жидкостью.

— Выпейте, молодой человек, до дна.— Бадмаев улыбнулся.— И не опасайтесь: не отравлю.

Я залпом проглотил лекарство. Оно было густым, как ликёр, почти безвкусным, только во рту ощущался запах не то полыни, не то тмина.

— Минут через десять все ваши боли прекратятся и оставят вас в покое, исчезнув, ( так и произошло ).— Пётр Александрович опять скупо улыбнулся.— до следующего отравления, если будете неосторожны с едой. И коли вас, может быть, ждут дальние странствия, на сей счёт... я вам дам несколько полезных советов. Но это потом. А сейчас давайте знакомиться.

И мы, несколько официально, представились друг другу.

Пётр Александрович сел напротив меня в кресло.

— Что же,— сказал он, и в голосе его я почувствовал нетерпение.— В общих чертах о задуманной вами экспедиции знаю. И легенда или миф о троне Чингисхана мне известна давно. Далее... Идея Музея восточной культуры чрезвычайно привлекательна, и в целом я её принимаю. Ну, а теперь, Арсений Николаевич, я внимательно слушаю вас.

«Он верит нам! Он — сама искренность...»

Сердце мое облилось жаром. Ещё миг — и я бы дрогнул.
В это мгновение отчётливо и грозно внутри моего сознания прозвучал голос ( он не мог принадлежать ни мужчине, ни женщине, и я не знаю, как определить «его», того, кто приказывал мне ): «Если ты не хочешь умереть сейчас же, передай ему бумаги...» Я превратился в некий послушный управляемый механизм, выполняющий чужую волю. Раскрыв свой портфель, я вынул из него мои «документы».

— Пётр Александрович,— сказал я, и голос мой звучал бесстрастно, спокойно, отстранённо.— Я предлагаю поступить следующим образом. Вот на этих трёх листках кратко, но по существу изложены результаты исследований документальной основы легенды о троне Чингисхана, которыми под моим руководством занимались студенты-старшекурсники Петербургского университета. И в этой записке содержится итоговый вывод: трон Чингисхана — реальность.— Я передал господину Бадмаеву листки с машинописным текстом.— А это,— в моих руках была копия карты, выполненная на плотной бумаге, свёрнутая вчетверо; на ней был проложен маршрут по Тибету, который параллельно, на расстоянии ста — ста двадцати километров к северо-востоку повторял направление подлинного маршрута, обозначенного на моей заветной карте, ведущей к римской цифре V,— а это маршрут, по которому должна пройти экспедиция,— я выдержал паузу,— если она состоится. Ознакомьтесь с этими бумагами. А потом я готов ответить на любые ваши вопросы.

— Отлично! — И опять в голосе хозяина кабинета прорвалось волнение.— Начнём с вашей записки.

Тибетский врач и владелец фирмы «Торговый дом П. А. Бадмаева и К°» погрузился в чтение. Сидя напротив него, я думал: «Какое у него поразительное лицо! Воля, энергия, мудрость — и всё это сочетается с неким озарением. Впрочем, скорее всего, это неточное слово...»

Перед завершением этой части дневника Г.И.Гурджиева хочеться ещё несколько слов сказать о Бадмаеве Петре Александровиче (1849—1920)

Да, еще с 90-х годов ХIХ века уже знаменитый врач, помимо главного дела своей жизни — целительства, занимался политикой и экономикой, то есть был активным политическим деятелем, близким к высшим государственным кругам России и российским самодержцам — Александру Третьему и Николаю Второму, а также крупнейшим предпринимателем и финансистом со своей — глобальной — идеей: мирным присоединением к России Китая, Тибета и Монголии, где главное — это проведение железных дорог от российских границ к стратегически важным населённым пунктам этих стран. И этот ошеломляющий замысел в конце концов был высочайше одобрен, во всяком случае в сфере экономической экспансии, уже на первом этапе предложенного Бадмаевым плана: он и его компаньоны дважды по высочайшему повелению получали на осуществление «операции» внушительные займы ( в обоих случаях — при энергичном содействии министра финансов С.Ю. Витте ). Первый раз выдачу субсидии одобрил Александр Третий в 1894 году, потом — Николай Второй в 1901 году. Первая сумма зафиксирована в сохранившихся документах: два миллиона русских золотых рублей. Сколько составлял второй заём, неизвестно; в доступных архивных и других источниках соответствующие документы отсутствуют.

Член Русского географического
общества (РГО)
города Армавира,
Фролов Сергей
()
Просмотров: 140

Имя:

Мейл:

Комментарий:

Код: Включите эту картинку для отображения кода безопасностиобновить код

© Портал интересных статей, 2007-2017.Правила перепечатки Разработка сайта — «MaxVoloshin.com»
Система Orphus